В подкасте School of War ведущий Аарон Маклин беседует с отставным генерал-майором австралийской армии Миком Райаном, автором рассылки Futura Doctrina, о связи между войнами в Украине и Иране. Они обсуждают давление США на Киев из-за ударов по российской энергетической инфраструктуре, зависимость Украины от американской поддержки, новые российские дроны и украинские наземные операции. Разговор записан 18 октября 2026 года; выпуск опубликован 19 октября.
Две войны и цены на энергоносители в Америке
Аарон Маклин: Война на Ближнем Востоке и война между Россией и Украиной связаны и в военном, и в политическом отношении. Президент Трамп не раз говорил американцам, что высокие цены на энергоносители оправданны, если такова цена недопущения ядерного оружия у Ирана. Но приближающиеся промежуточные выборы явно заставляют его беспокоиться об этих ценах. Не имея особых возможностей изменить ситуацию с Ираном, он пытается заставить Украину прекратить одну из самых эффективных кампаний за всю войну: удары по энергетическому сектору российской экономики. Предполагается, что прекращение этих ударов поможет снизить цены в Америке.
Вашингтон, Киев и спасательный круг для Путина
Аарон Маклин: Несколько раз в год мы обсуждаем положение дел в Украине, на Ближнем Востоке и возможную войну в Тихоокеанском регионе. Эти войны всегда связаны, но порой за неделю их связь становится заметнее обычного. Минувшая неделя была именно такой. Мы записываем разговор в воскресенье, 18 октября, около четырех часов дня по Вашингтону. Ситуация может быстро меняться, особенно когда речь идет об администрации Трампа.
Похоже, за последние пару недель президент Трамп снова резко настроился против Украины. Мы видели, как отношения испортились после безобразной перепалки в Овальном кабинете с участием президента Зеленского, вице-президента Вэнса и других в начале 2025 года. Потом они стабилизировались, а какое-то время в этом году даже казались теплыми.
Теперь у нас новый спор из-за высоких цен на энергоносители, особенно на дизельное топливо в Соединенных Штатах. Насколько я понимаю, война на Ближнем Востоке влияет на них сильнее, чем украинская кампания против российских нефтеперерабатывающих заводов. И все же мировые энергетические рынки остаются мировыми: украинская кампания не может совсем на них не влиять. Не имея возможности изменить ситуацию на Ближнем Востоке, Трамп сосредоточился на этой кампании. Украина отказалась окончательно ее прекратить, хотя, кажется, короткие паузы были.
На фоне сообщений о Starlink, Starshield и американской поддержке мы все еще пытаемся разобраться в происходящем. Это более серьезное ухудшение, чем в начале 2025 года, еще один вариант того же самого или все не так плохо, как кажется?
Мик Райан: Думаю, это хуже, чем ситуация после встречи в Овальном кабинете 28 февраля 2025 года. Тогда была бурная ссора, которая за несколько недель сошла на нет. Сейчас разрядить обстановку будет гораздо сложнее, потому что президент США, по сути, бросил Путину пару спасательных кругов.
Последние год или два я пишу, что единственный способ для Путина получить хоть какой-то шанс на успех — перетянуть президента Трампа на свою сторону. Ничего другого, что могло бы принести ему победу в этой войне, он сейчас сделать не может. Все остальное он уже попробовал, и это не сработало. Продолжать в том же духе — само определение безумия.
Думаю, Путин очень много сделал, чтобы добиться нынешней ситуации. Саммит на Аляске был частью долгой кампании, призванной добиться, чтобы администрация Трампа, не становясь союзником России — никто не утверждает, что Соединенные Штаты им стали, — ослабила поддержку Украины. Она уже прекратила предоставлять военную помощь, хотя продолжает продавать военную продукцию. Но есть еще разведданные для дальних ударов, подготовка старших украинских офицеров, которая дает результат на уровне корпусов, и другая поддержка Украины и НАТО.
Путин может быть втайне доволен. Президент США поносит Зеленского и усиливает по крайней мере часть российских нарративов о войне. Как я написал вчера, будущие историки, возможно, сочтут это поворотным моментом. Я пока не уверен, что он уже наступил. Но если бы я был украинцем, минувшая неделя как минимум немного меня бы удручала.
Что показывают данные о ценах на дизельное топливо
Аарон Маклин: Наряду с предполагаемым ограничением некоторых видов американской поддержки есть прямые закупки дизельного топлива Соединенными Штатами и ослабление санкций против российских энергоносителей. Это поразительно, ведь всего несколько недель назад был принят закон, позволяющий президенту вводить сокрушительные вторичные санкции против любого, кто покупает российские энергоносители. И вдруг такой неожиданный поворот.
Мик Райан: Одно из замечательных достоинств Соединенных Штатов — доступ к государственным данным, который многие страны, в том числе моя, предоставляют далеко не всегда. В данном случае речь об Управлении энергетической информации США. Можно построить график американских цен на дизельное топливо за десятилетия.
В 2022 году, когда Россия вторглась в Украину, цены подскочили до пяти-шести долларов. Вины Украины в этом не было, хотя война повлияла. Затем цены снизились примерно до трех-четырех долларов и оставались на этом уровне до марта нынешнего года. Украинские удары по нефтеперерабатывающим заводам начались задолго до этого. Данные о скачке есть, и предоставляет их само правительство США.
Аарон Маклин: Даже если бы причиной высоких цен на дизельное топливо в Америке была украинская кампания против НПЗ, я все равно считал бы действия администрации за последние пару недель ошибочными. Я очень восхищаюсь украинцами и глубоко им сочувствую, но моя поддержка их борьбы прежде всего опиралась на американские интересы в сфере глобальной безопасности и безопасности Европы. Эти аргументы по-прежнему были бы в силе.
Но я с вами согласен. Я разговаривал с людьми, которые анализируют эти рынки. Украинская кампания, вероятно, вносит небольшой вклад и по мере продолжения может влиять сильнее, но причиной высоких цен, по-видимому, стала война на Ближнем Востоке. Давайте перейдем к рычагам давления, которые использует Вашингтон. Что такое Starlink и Starshield и как украинцы ими пользуются?
Starlink и Starshield
Мик Райан: Starlink — это гражданская спутниковая группировка, которая уже насчитывает тысячи спутников и обеспечивает навигацию и точную синхронизацию времени. Это делает ее необычайно устойчивой и надежной для пользователей по всему миру. Украинцы используют ее практически с первого дня и сейчас, вероятно, располагают сотнями тысяч терминалов разных типов.
Они используют ее для самых разных задач: от обычной навигации вместо стандартного GPS до наведения дронов и дронов-перехватчиков на российские беспилотники, а также для других военных и гражданских целей по всей Украине. На территории России она отключена, поэтому там ее нельзя использовать для наведения на цели, хотя для этого есть другие способы.
После Starlink появился Starshield. По сути, это версия для Пентагона, тоже разработанная Маском, но принадлежащая Пентагону, а не Илону Маску и не находящаяся под его контролем. Это несколько иная группировка, более защищенная и устойчивая, принадлежащая военным. Украина уже какое-то время добивается к ней доступа. Я не вполне уверен, есть ли у нее доступ, да и вряд ли нам нужно подтверждать это в нашей программе. Но это две разные системы.
Обе стали исключительно важны для боеспособности Украины на всех уровнях. Какое-то время россияне перенимали этот опыт, пока терминалы не внесли в белый список, а России не закрыли доступ. Они потеряли пару сотен квадратных километров на юге, потому что украинцы воспользовались отсутствием у них связи через Starlink. Это показывает, насколько она важна: центральная нервная система современной войны.
К чему могут привести ограничения спутниковой связи по скорости
Аарон Маклин: Насколько я понимаю, по крайней мере часть произошедшего за последнюю неделю связана с ограничениями скорости для отдельных элементов сервиса. Кажется, речь шла о Starshield — возможно, вы меня поправите, — который больше не мог поддерживать взаимодействие с объектом, движущимся быстрее 100 миль в час. Это серьезно повлияло бы на более совершенные беспилотные системы.
В начале этого спора украинцы говорили — кажется, это мог быть сам Зеленский, — что ограничения непосредственно сказались на попытках перехватывать новые российские реактивные дроны. Перехватчик, который догоняет реактивный дрон, должен двигаться быстрее 100 миль в час.
В эти выходные мне было трудно понять объяснения госсекретаря Марко Рубио. Он сказал, что Starlink — гражданская система и вопрос к Маску, а не к правительству США. О Starshield он осторожно выразился примерно так: у украинцев его нет "на данный момент". Осталось непонятным, был ли у них доступ раньше или они должны были его получить. Что происходит, по-прежнему неясно.
Мик Райан: Starlink играет ключевую роль в работе украинской системы управления Delta, которая лежит в основе того, как украинцы воюют, поддерживают связь и обмениваются данными об обстановке. Ограничение по скорости, возможно, затронет не каждый стационарный штаб. Но дрон-перехватчик, который пытается догнать российский беспилотник, летящий со скоростью от 400 до 600 километров в час, окажется бесполезен.
Украина также использует дроны для ударов на среднюю дальность, чтобы нарушать российскую логистику и уничтожать штабы управления беспилотниками. Таким дронам нужно летать быстрее 100 миль в час. Я не видел информации о том, как ограничения Starlink или Starshield влияют на Delta, но уверен, что какое-то влияние есть. А если вы ездили с украинскими военными, то знаете, что они нередко любят разогнаться быстрее 100 миль в час.
Аарон Маклин: Судя по моему опыту поездок там, украинцы вообще. Не хочу прибегать к широким этническим обобщениям, но мой опыт тоже об этом говорит.
Мик Райан: Думаю, единственный раз, когда я испытывал ужас в Украине, был не на передовой, а в машине с украинскими водителями. Уверен, есть и другие отдельные свидетельства о последствиях этих ограничений, которые мы еще не видели.
Российские реактивные дроны
Аарон Маклин: Что происходит с российскими реактивными дронами и попытками их перехватывать? "Герань-4" и, возможно, "Герань-5" становятся все быстрее, вплоть до того, что по сути превращаются в крылатые ракеты. Не становится ли аппарат, летящий с такой скоростью, в конечном счете столь же дорогим, как крылатая ракета? В чем здесь новшество, почему это не просто другая разновидность крылатой ракеты?
Мик Райан: "Герань-3" — в общем-то, традиционная российская версия иранского "Шахеда". "Герань-4" была версией с турбореактивным двигателем: более быстрой, но внешне по-прежнему похожей на обычную "Герань". "Герань-5" — гибрид старой "Герани" и крылатой ракеты.
Украина тоже уже какое-то время работает над таким гибридом дрона и ракеты: аппаратом, который похож на крылатую ракету, но основан на технологиях беспилотников. Он не настолько быстрый и малозаметный, у него другая боевая часть, но развитие идет в этом направлении.
Думаю, россияне выбрали их, потому что они быстрее, их труднее обнаруживать и отслеживать, они оставляют меньше времени на решение о перехвате, и их технически сложнее перехватить. Поэтому у них больше шансов добраться до целей. Доля перехваченных "Гераней-4" и "Гераней-5" обвалилась.
На какое-то время Россия получила возможность поражать больше украинских целей: энергетические объекты, жилые дома, торговые центры, больницы и поезда. По мере адаптации Украины это закончится или хотя бы замедлится. Но украинцам это причинило огромный ущерб. Это усиливает давление на правительство Зеленского и подкрепляет путинский нарратив о победе, который он продвигает внутри страны, потому что он может показывать больше разрушений в Украине. Мы также увидим, как эти системы распространяются среди других потенциальных противников по всему миру.
Сколько рычагов давления осталось у Америки?
Аарон Маклин: Когда администрация Трампа вернулась к власти, я опасался, что президент попытается выполнить свое обещание закончить войну за день, оказав максимальное давление на Украину. Давить на Россию было сложнее, а Украина зависела от западной поддержки, необходимой ей для выживания. Какое-то время в феврале и марте 2025 года такой сценарий казался возможным, пока все не стабилизировалось.
Тогда я считал, что широкий спектр американской поддержки сделал Украину в какой-то мере зависимой от нас. Сейчас, осенью 2026 года, Starlink — очевидно, один из рычагов давления. Если бы события приняли наихудший с нашей общей точки зрения оборот и Соединенные Штаты решительно встали на сторону России против Украины, насколько болезненным это стало бы по сравнению с ситуацией полуторалетней давности?
Мик Райан: Здесь несколько уровней. Это было бы моральной трагедией: украинцы видели в Америке не только источник поддержки, но и источник вдохновения.
Особенно большие трудности возникли бы с определением целей. Это сложная задача. Тут недостаточно скачать из интернета пару карт: для ударов в глубину требуется очень серьезная разведывательная работа. Некоторые направления подготовки тоже в большой степени зависели от Соединенных Штатов, особенно на уровне корпусов. Незаменимых элементов здесь нет, но европейцам было бы очень трудно воспроизвести эти возможности.
Европейцы пытаются создать аналогичные возможности для Украины и для себя. Они исходят из худшего сценария: значительная часть этой поддержки может исчезнуть. Они этого не хотят, как и никто из нас, но такое возможно, и они разрабатывают альтернативы.
В краткосрочной перспективе полное прекращение американской поддержки чрезвычайно осложнило бы жизнь Украине. Оно поставило бы НАТО перед очень серьезными трудностями в будущем и заставило бы многих американских союзников в других регионах пересмотреть собственные возможности и отношения с Соединенными Штатами.
Переговоры — еще не дипломатический процесс
Аарон Маклин: Похоже, у нас два по сути замороженных процесса: переговоры хотя бы о прекращении огня в Украине и отдельные жесты в сторону дипломатии с Ираном. Я предполагаю, что в ближайшие недели ни один из них заметно не продвинется. Каковы перспективы и что дальше будет на Ближнем Востоке?
Мик Райан: Последние пару лет мы не видели дипломатического процесса по Украине. Мы видели переговорный процесс. Это совершенно разные вещи.
Переговорный процесс — это когда два человека, не являющихся дипломатами, время от времени появляются, проводят переговоры, попутно занимаются бизнесом, а потом исчезают на пару месяцев. Дипломатический процесс — это то, что такие люди, как Ричард Холбрук, вели месяцами и даже годами. Это постоянное взаимодействие, как между американцами и северокорейцами после 1968 года: профессиональные дипломаты на разных уровнях решают разные проблемы, а обе стороны намерены продолжать разговор, даже если их цели меняются.
Вот такой постоянной и серьезной готовности к работе не было. Госсекретарь США в этом не участвует. Стоит называть вещи своими именами: это эпизодические переговоры, а не последовательный дипломатический процесс. Если бы это изменилось, исход для Украины мог бы быть другим. То же можно сказать и о Ближнем Востоке.
Шансы на мир там невелики, о каких бы военных успехах ни докладывал командующий CENTCOM. Войны носят политический характер. Иранцы считают, что преимущество на их стороне и особых причин вступать в серьезные переговоры с Америкой у них нет. Изменить их мнение будет очень трудно.
Недавно я посмотрел фильм HBO "Путь к войне" о Линдоне Бейнсе Джонсоне и дороге к операции "Раскаты грома", которая не сработала против Северного Вьетнама. Нам стоило бы вернуться к этим урокам. Смерть с неба не всегда лучшее политическое решение, к которому стоит стремиться государствам.
Экономические часы войны с Ираном
Аарон Маклин: Нынешняя стратегия администрации, похоже, сводится к экономической войне. Блокада иранских портов продолжит оказывать сокрушительное воздействие на экономику Ирана. Тем временем CENTCOM организует челночное сопровождение дружественных судов, прежде всего нефтяных танкеров, через пролив. Мы позволяем тикать часам мировых энергетических рынков и экономическим часам Ирана и смотрим, какие остановятся первыми.
Я не знаю, что будет между Соединенными Штатами и хуситами. Возможно, все будет зависеть от отношения Трампа к хуситам и МБС, а также от других факторов, лучше всего известных ему самому. Но я действительно думаю, что CENTCOM придется провести еще одну кампанию в проливе и вокруг него. Похоже, за последние недели доля успешных иранских атак на суда резко выросла.
Я подозреваю — не знаю, это обоснованное предположение, — что более жесткого американского ответа нет из-за промежуточных выборов. После выборов, думаю, мы увидим новый раунд боевых действий. Президент может решиться на масштабную попытку смены режима ударами с воздуха, что, как вы говорили, может оказаться неразумным. Но по оперативным причинам он, на мой взгляд, не сможет избежать действий в районе пролива. Таков мой прогноз в воскресенье, 18 октября.
Я разделяю ваше опасение: есть серьезный риск, что после очередной попытки нанести Ирану сокрушительный удар пыль осядет, а Иран устоит. Какими будут политические, военные и экономические последствия? Я не уверен.
Мик Райан: Я не питаю никакой симпатии к иранскому режиму. Он отвратителен: он убивал и пытал собственных граждан и экспортировал смерть и разрушение по всему миру. Он убивал американцев и австралийцев. Я был бы очень рад, если бы этим людям пришел конец.
Но мы пока не видели стратегии, которая объединяла бы различные инструменты национальной и международной силы, необходимые, чтобы свергнуть режим, сделать Ближний Восток стабильнее и восстановить поставки газа, удобрений и других жизненно важных товаров, в которых нуждается мир.
Аарон Маклин: С удобрениями для меня много неясного. О нефти написано огромное количество материалов, а обсуждений удобрений я почти не видел. Я не знаю, в каких объемах их экспортируют в рамках малозаметной инициативы Project Freedom, которая идет с лета. Надеюсь, в больших, потому что, насколько я понимаю, во многих регионах мира приближается посевная, и я задаюсь вопросом, что будет с ценами на продукты в ближайшие месяцы. Этот вопрос возникает из-за того, что мне не хватает информации. Я не уверен, что ее публиковали.
Мик Райан: Я видел отдельные сообщения о жалобах фермеров на значительное повышение цен или отсутствие некоторых удобрений. Но вы правы: анализ в основном сосредоточен на нефти. Это понятно, ведь от нее зависят цены на все. Мне было бы очень интересно увидеть данные об удобрениях и гелии, которые тоже в значительных объемах экспортируются через Ормузский пролив.
Аарон Маклин: Я не уверен, что могу предложить что-то лучше экономической кампании. Отчасти я жалею, что мы не начали с нее. В условиях этой блокады экономика Ирана не сможет бесконечно существовать в нынешнем виде. Но связь между экономическим крахом и способностью режима удерживать власть чрезвычайно сложна. Я усмехаюсь, когда политологи пытаются ее моделировать: по-моему, предсказать это почти невозможно.
Я опасаюсь, что понадобится очень много времени. В то же время я поддерживаю эту кампанию, потому что, на мой взгляд, урегулирование в духе меморандума о взаимопонимании стало бы, по сути, поражением Америки, настоящим американским Суэцем. В этом году мы уже подходили к такому исходу, но до него не дошли, и я хочу, чтобы мы его избежали.
Мик Райан: К добру или к худу, страны обладают необычайной живучестью. СССР десятилетиями кое-как держался, прежде чем в конце концов рухнуть, прежде всего по экономическим, но и по другим причинам. Поставить Иран на колени экономически вполне возможно. Но современные страны, особенно такие крупные, как Иран, устойчивы и готовы обрекать свой народ на тяжелейшие лишения. Народ к этому не готов, а правительство — да. Демократии, как правило, не готовы.
Украинское контрнаступление и российские потери
Аарон Маклин: Давайте перейдем к наземной войне. В освещении событий в Украине главное внимание уделяется воздушной войне, политическим спорам и российским ударам по украинским городам. Все это чрезвычайно важно. Но за пределами специализированных работ, таких как ваши материалы или материалы Института изучения войны, мало обсуждается масштабная, кровопролитная и разрушительная наземная война. Украина проводит крупное контрнаступление — операцию "Вивальди". Что происходит?
Мик Райан: Россияне проигрывают или по крайней мере теряют гораздо больше людей, чем на любом предыдущем этапе войны.
В начале года, когда терминалы Starlink внесли в белый список, а России закрыли доступ, Украина воспользовалась этим для серии контратак. Она вернула больше территории, чем переходило из рук в руки за несколько лет. Это стало масштабным полигоном для оперативной проверки тактики, которая дополняет традиционные общевойсковые действия использованием дронов, обмана и других методов.
Затем Украина силами Третьего армейского корпуса начала операцию "Вивальди" на востоке, в районе Лимана. За четыре этапа она отбросила российские войска, составлявшие то, что я назвал бы северным крылом задуманного Россией двустороннего охвата восточного пояса городов-крепостей. Россиян оттеснили к рубежам, с которых они начинали наступление значительно больше года назад. Украина вернула несколько сотен квадратных километров и освободила населенные пункты.
Для меня самое важное — развитие методов наземного маневра или, учитывая количество задействованных дронов, воздушно-наземного маневра. Позиционная война — часть войны. Иногда вы сами выбираете ее как переходный этап между наступательными или оборонительными операциями, иногда вам ее навязывают. Но никогда не стоит оставаться в ней слишком долго.
Украина явно решила, что возвращение территорий — часть задачи нанести тяжелые потери путинским войскам в этом году и освободить собственных граждан от российского гнета. И она это сделала. Другие командиры корпусов будут смотреть на это и думать: "Пожалуй, я смогу еще лучше". В ближайшие месяцы мы увидим больше таких действий.
В начале года президент Зеленский и министр обороны поставили цель довести число убитых и раненых российских солдат до 50 000 в месяц. В сентябре они ее достигли, после того как в предыдущие месяцы были близки к этому. Сейчас Россия несет больше потерь, чем может восполнить ежемесячным набором от 30 000 до 35 000 человек. Возникает вопрос, не придется ли ей проводить мобилизацию, чтобы покрыть разницу.
Как маневр снова становится возможным
Аарон Маклин: Как на практике работают эти новые методы маневра? Это один из самых интересных вопросов последних лет. Технологии в сочетании с истощением могут затруднить передвижение. Самый известный пример — Западный фронт Первой мировой, но такие моменты были в обеих мировых войнах, а потом люди находили способ снова двигаться. Что делают украинцы, чтобы маневр стал возможен?
Мик Райан: Это не так уж отличается от того, к чему союзники пришли в последние годы Первой мировой войны: широкое применение обмана и подавление сил противника перед началом маневра. Тогда был подвижный артиллерийский огневой вал, теперь — подвижный огневой вал из дронов.
Это операции по подготовке поля боя в глубине: дроны действуют на удалении до 200 километров за линией фронта или серой зоной. Они подавляют центры управления беспилотниками, артиллерию и другие цели. По сравнению с подвижным артиллерийским огневым валом, который вернул возможность маневра в Первую мировую войну, этот вариант сложнее и действует на большей глубине.
Такая подготовка в глубине, позволяющая войскам двигаться, занимала центральное место в действиях Украины. Сохранение операций в тайне и обман противника тоже были совершенно необходимы. Командир Третьего армейского корпуса выпустил несколько видео о достижениях корпуса. По ним можно судить об этих методах. Одно из них было посвящено обману и ложным маневрам: воздействию на то, как мыслят российские командиры, чтобы они реагировали так, как хотят украинцы, а не так, как могли бы решить сами.
Быстрое перенимание чужого опыта на войне
Аарон Маклин: Вы недавно писали о "быстром перенимании чужого опыта" на войне. Что означает эта идея, как она проявляется в Украине и почему важна?
Мик Райан: Этот термин пришел из бизнеса в 1980-х. Исследователи задавались вопросом, что лучше: быть первопроходцем или позволить первопроходцам вложиться и взять на себя риск разработки продукта, а когда он появится, скопировать его и обойти их.
Хотя термин пришел из бизнеса, военные занимаются этим тысячелетиями. Тео Фаррелл называет это военным подражанием: вы видите, что противник что-то делает, решаете, что вам тоже стоит это делать, а затем совершенствуете его прием.
Россия и Украина поступают так на протяжении всей войны. Россия переняла у Украины использование дронов. Украина переняла у России применение беспилотников с управлением по оптоволокну. Они копировали друг у друга наземную тактику и разработки дронов для ударов в глубину. Россия последовала за Украиной в разработке перехватчиков.
В последнее время так же поступают американские военные в Персидском заливе. Вслед за иранскими "Шахедами" они создали дрон LUCAS — возможно, здесь они действовали скорее медленно, чем быстро. Но они определенно быстро переняли украинский опыт, применив украинское программное обеспечение для ПВО и перехватчики Merops после первых иранских атак на аэродромы и другие объекты в заливе.
ВМС США последовали примеру Украины, создав собственный безэкипажный надводный аппарат, который спасал членов экипажей сбитых машин и наносил удары по укрытиям иранских подводных лодок. Думаю, американские военные также последовали примеру украинских Сил беспилотных систем, создав в заливе оперативную группу Scorpion и новое командование автономных боевых действий, которое должно начать работу в октябре следующего года. Его полномочия шире, чем у обычного боевого командования. Оно может формировать и комплектовать войска, готовить их и обеспечивать, что почти превращает его в еще один самостоятельный вид вооруженных сил.
Чему учится Китай
Аарон Маклин: Китай особенно хорошо умеет быстро перенимать чужой опыт в бизнесе, отчасти потому, что не слишком заботится о соблюдении закона. Это вежливое название того, что в другом контексте можно было бы назвать воровством всего, что не привинчено к полу, — думаю, многие американские компании сталкивались с этим в работе с китайскими партнерами. Вы внимательно следите за Тихоокеанским регионом. Чему Китай учится на войне в Украине, а теперь и в Иране, и как он вписывается в эту картину?
Мик Райан: Китай всегда уделял большое внимание наблюдению за чужими войнами, особенно после Фолклендского конфликта. Он видел параллели между тем, что пришлось делать британцам, и тем, что, возможно, придется делать Америке в будущей войне против Китая. Война в Персидском заливе 1991 года преобразила Народно-освободительную армию Китая. Война в Украине и войны на Ближнем Востоке сосредоточили внимание китайцев на политических и стратегических вопросах, в том числе на том, как мы принимаем решения и налаживаем масштабное производство.
Особенно интересно в последнее время то, с какой скоростью идет это обучение. Связи между Ираном, Россией, Китаем и Северной Кореей позволяют им обмениваться уроками почти в реальном времени. Я называю это авторитарным блоком обучения и адаптации.
Недавнее исследование Катерины Бондар из Центра стратегических и международных исследований отслеживает новшества и время между тем, как Китай впервые их замечает, и их внедрением в НОАК. Грубо говоря, они замечают их в течение четырех месяцев, а внедряют в течение года. Может показаться, что это долго, но для перемен в западной армии это скорость света. Нам следует наблюдать за этим, беспокоиться, перенимать этот подход и действовать еще лучше.
Аарон Маклин: Не думаю, что кто-то лучше вас связывает воедино все эти разные направления ведения войны и подготовки к ней по всему миру. Я всегда благодарен вам за участие в программе. Я хочу, чтобы Китай удалось сдержать, а Россия и Иран потерпели поражение. Буду рад открыть с вами бутылку напитка на ваш выбор, когда эти счастливые исходы станут реальностью.
Мик Райан: Если все это произойдет, мир станет лучше. Буду рад скоро с вами увидеться.
