В шоу Джордана Харбингера геополитический аналитик Питер Зейхан рассуждает об автономных дронах, истощении американских запасов ракет-перехватчиков, войнах в Иране и Украине, уязвимости Китая, будущем передовых чипов и решениях, способных укрепить Северную Америку.
Иран, Украина и Китай: три кризиса и одна разрушающаяся система
Джордан Харбингер: Питер, Иран, Украина и Китай — это три отдельных кризиса или один глобальный системный кризис, на который мы смотрим с трёх разных сторон?
Питер Зейхан: Пока это всё ещё отдельные кризисы, хотя связей между ними быстро становится больше. С экономической точки зрения кризис в Персидском заливе сильнее всего бьёт по Китаю. Пекин перестал публиковать содержательные данные, поэтому мы не знаем реального состояния его резервов, потоков через НПЗ и запасов. Видны лишь отдельные фрагменты — например, реэкспорт нефтепродуктов. Если кризис не разрешится, под угрозой окажется вся производственная система Восточной Азии, а Китай — её крупнейшая часть.
Связь с Украиной обусловлена революцией в военном деле. Первый этап пришёлся на 1990-е годы, когда цифровые технологии стали объединять с военными системами: спутниковой связью, высокоточным наведением и крылатыми ракетами. Второй этап идёт сейчас, потому что память, оптика и вычислительная техника стали чрезвычайно дешёвыми. Дрон может нести простой чип памяти, сравнивать увиденное с загруженной библиотекой целей, следовать дереву решений и самостоятельно выбирать цель. Когда принятие решения происходит на борту, обычные средства радиоэлектронного подавления уже не останавливают аппарат.
Украинцы запускают уже сотни таких систем в день. Ранние версии Иран также применял против военных объектов США. Дрон можно запрограммировать так, чтобы сначала он искал ректификационную колонну НПЗ, затем бензовоз, электростанцию и, наконец, танк. Не найдя первую цель, он переходит к следующей. Эти системы появились лишь несколько месяцев назад и совершенствуются каждую неделю.
Джордан Харбингер: Само оборудование не обязано быть экзотическим. Потребительские дроны бывают невероятно дешёвыми. При производстве сотнями тысяч даже небольшой боезаряд становится опасным. Значит ли это, что микродроны вскоре начнут охотиться на отдельных солдат?
Питер Зейхан: Мы ещё не дошли до этого. Большинство малых дронов на поле боя всё ещё относятся к FPV-системам с управлением по радио или оптоволоконному кабелю. Оптоволоконные дроны нельзя заглушить, и сейчас это самый дешёвый способ поразить пехотинца. Следующий шаг — рой, который вылетает, ищет солдат и возвращается, если никого не находит. Как только это станет дешевле системы под управлением человека, такие рои начнут применять.
Дешёвые дроны и сужение преимуществ прежнего оружия
Джордан Харбингер: Некоторые делают вывод, что дроны превращают истребители и комплексы Patriot в устаревшее оружие. Это звучит слишком упрощённо, ведь у этих средств разные задачи.
Питер Зейхан: Это ещё один уровень, но он меняет применение всех остальных уровней. С 1989 года у США был единственный в мире по-настоящему крупный военно-промышленный комплекс, и большинство американских союзников покупали технику у Вашингтона. Теперь выясняется, что в определённых условиях дешёвые технологии способны уничтожать часть этой техники. Например, батарею Patriot можно перегрузить массированным налётом дронов.
Обычно у США есть лишь несколько тысяч ракет-перехватчиков Patriot. Примерно половину этого запаса страна израсходовала в войне с Ираном, а производить может только около 70 единиц в год. Поэтому Вашингтон больше не поставляет их Украине. Возникает и более широкий вопрос: будут ли США когда-либо снова экспортировать перехватчики Patriot, если каждая ракета нужна им самим?
Союзники отвечают созданием наступательных и оборонительных систем на основе новых технологий. Мы наблюдаем начало конца старого порядка, но пока не знаем, какие прежние платформы сохранят ценность. Истребители всё ещё дают дальность и гибкость, а также участие человека в принятии решений — то, чего у дронов нет. Однако дальность, автономность и возможности дронов растут, постепенно сужая круг ситуаций, в которых пилотируемая система имеет преимущество.
Америка исчерпывает запасы ракет-перехватчиков
Джордан Харбингер: Говоря, что у США заканчиваются ракеты, люди часто смешивают разные категории. У Америки всё ещё есть противокорабельные ракеты и другое оружие. Дефицит касается конкретных ракет-перехватчиков. Почему США могут производить лишь около 70 ракет Patriot в год? Они настолько сложны или стране просто никогда не требовалось больше?
Питер Зейхан: Верны оба объяснения. Высокотехнологичные кремниевые полупроводники плохо переносят жару, холод, удары, влажность, пыль и вибрацию — практически всё, с чем сталкивается военная техника. Поэтому в оружии используют более стойкие типы чипов, в том числе на основе галлия. Галлий получают как побочный продукт производства алюминия, а его очистка до военных стандартов требует специализированной цепочки поставок для очень небольшого рынка.
Нарастить выпуск Patriot — не значит просто построить ещё один сборочный завод. Объём каждого исходного компонента нужно удвоить, утроить или увеличить вчетверо. Это не шестимесячный, а скорее шестилетний проект. Администрация Трампа добивается финансирования для четырёхкратного увеличения производства за четыре-пять лет. Производители также работают над более дешёвой ракетой-перехватчиком: возможно, с эффективностью 85% вместо 95%, но ценой около $2 миллионов, а не $4 миллионов за пуск.
Джордан Харбингер: Если эффективность перехватчика составляет 80%, а не 95%, нельзя ли просто запускать по две ракеты?
Питер Зейхан: Штатная процедура Patriot уже предусматривает запуск двух ракет по приближающейся цели, представляющей серьёзную угрозу. Система создавалась для отражения ядерной угрозы, а не дешёвых дронов или небольших баллистических ракет. Пятипроцентная вероятность потерять город неприемлема. Поэтому расход может остаться прежним или даже вырасти.
Другая крупная американская система — THAAD, использующая высокоскоростные кинетические перехватчики без взрывной боевой части. Но значительная часть этого запаса тоже израсходована. Прежде чем США оставят без защиты собственную территорию, они прекратят использовать такие системы для обычной обороны на удалённых театрах военных действий и вернут большинство комплексов домой. Исключения сделают лишь для немногих незаменимых объектов, например ключевой базы регионального командования.
Джордан Харбингер: Значит, от других баз в Персидском заливе фактически откажутся?
Питер Зейхан: Речь идёт о масштабном сворачивании военного присутствия США в Восточном полушарии, потому что у США больше не хватает вооружений, чтобы защищать всё. В неизменном мире это оставило бы монархии Персидского залива с их слабыми армиями крайне уязвимыми. Но мир не стоит на месте. Все государства Залива, а также все страны НАТО на первой и второй линии против России уже начали строить предприятия для массового производства дронов украинского типа.
Уже в ближайшие два года многие союзники США могут почти перестать покупать американскую военную технику. Старые системы уже не соответствуют угрозе, а Вашингтон не сможет их поставить. Можно десять лет проектировать новый истребитель и на одиннадцатом году получить несколько машин. А можно работать с Украиной и меньше чем за год развернуть 100 тысяч дронов. США занимаются беспилотниками и первыми создали Predator и Reaper, но в этом конкретном массовом наращивании не участвуют. Старые платформы зависят от защищённого цифрового канала управления в реальном времени, а новое поколение способно самостоятельно принимать ограниченные решения.
Война, решение о которой приняли за четыре часа
Джордан Харбингер: Какое событие сильнее всего изменило вашу картину мира со времени прошлого визита? Решение США вступить в войну с Ираном?
Питер Зейхан: Назову три события и начну с Ирана. На протяжении десятилетий Биньямин Нетаньяху убеждал американских президентов, что совместный удар за считаные дни покончит с иранским режимом и приведёт к смене власти. Все предыдущие президенты отвергали этот план. Нынешняя администрация изолировала аналитиков и советников, которые обычно проверяли бы подобные предложения. Аппарат национальной безопасности отстранили, Госдепартамент фактически обескровили, многие должности послов оставались вакантными, а Министерство обороны возглавил идеолог без необходимой компетентности.
Через четыре часа после отъезда Нетаньяху из Белого дома авианосцы получили приказ выдвигаться. Такова была глубина процесса принятия решений. Прежде всегда исходили из того, что Иран нельзя обезглавить в обычном смысле. В клерикальной системе есть тысячи людей, способных заменить руководство. Более того, на вершину нередко поднимались фигуры, наиболее готовые к переговорам. Их убийство открыло путь более радикальным преемникам.
Второе предупреждение заключалось в том, что Корпус стражей исламской революции, КСИР, усилит контроль. Так и произошло. Третье — у США не хватит морских, десантных и противоракетных сил для обеспечения безопасности всего Персидского залива, особенно Ормузского пролива. Это тоже подтвердилось. Конфликт запомнится как момент, когда Соединённые Штаты в значительной мере утратили способность определять события в Восточном полушарии.
Я всегда предполагал, что Вашингтон отступит по собственному решению, а не потому, что утратит возможность оставаться. Эта разница меняет траекторию стран далеко за пределами Персидского залива.
Джордан Харбингер: Из оборота выпали от 10 до 13 миллионов баррелей в сутки, однако ожидаемого ценового шока пока нет.
Питер Зейхан: Мир уже несколько месяцев расходует резервы и приблизился к уровням, которых не было с начала формирования стратегических запасов в 1970-х годах. Многие участники нефтяного рынка всё ещё считают, что столь плохой исход не может произойти именно из-за его разрушительности. Но Иран показал, что способен поражать конечные точки всех обходных трубопроводов из Залива. До худшего сценария ещё далеко. Более масштабное прекращение поставок энергоносителей из Залива одновременно ударит по восточноазиатскому производству и отрежет Северную Америку от нормального мирового энергетического рынка.
Китай ломается — и мы вместе с ним
Джордан Харбингер: Если кризис в Персидском заливе парализует производство Восточной Азии, люди сначала представят увеличение сроков доставки и сокращение выбора дешёвых товаров. Какие последствия действительно важны?
Питер Зейхан: За пределами Восточной Азии Китай почти не располагает инструментами влияния, кроме денег, а Иран руководствуется прежде всего не деньгами. Поэтому у Пекина мало возможностей принудить его к урегулированию. Одновременно американская экономическая политика стала крайне непредсказуемой. Произошли тысячи изменений тарифов и постоянные регуляторные сдвиги, часто без предупреждения и с немедленным оспариванием в судах. Расходы на промышленное строительство падают месяц за месяцем.
Деглобализация ускоряется, пока США деиндустриализируются. Если цель — снизить зависимость от Китая, Америка должна была бы двигаться в противоположном направлении и быстро расширять промышленные мощности. Вместо этого китайская система может сломаться раньше, чем будет готова замена.
Краткосрочная проблема — то есть на горизонте двух-трёх лет — связана с поставками продуктов переработки сырья. На Китай приходится около 80% мировой переработки таких важнейших ресурсов, как сталь, медь, литий и кобальт. Если эта система перестанет работать, у Северной Америки не будет исходных компонентов для расширения собственной промышленной базы. Нет меди — нет электроники. Нет стали — нет автомобилей. Без алюминия невозможно обеспечить электроснабжение в необходимом масштабе. Даже трансформаторы нельзя будет выпускать в достаточном количестве.
Очень мало товаров имеют полностью внутреннюю североамериканскую цепочку поставок. В стране могут сохраниться проектные компетенции и заводы, но эти заводы не получат необходимые переработанные материалы. Центры обработки данных для ИИ — редкое исключение из общего падения строительства, однако сам ИИ зависит от самой сложной глобальной цепочки поставок.
Джордан Харбингер: Достаточно ли одного кризиса в Персидском заливе, чтобы обрушить Китай?
Питер Зейхан: Это лишь один из нескольких факторов давления. Китай может сломать торговая война. Может — демография. У китайской экономической модели всегда был ограниченный срок жизни. Пока она работала, результаты были впечатляющими, но теперь демографические данные показывают, что спад начался намного раньше, чем признавал Пекин.
Поколение, которого в Китае не оказалось
Джордан Харбингер: Китай перестал публиковать данные, и даже оценки общей численности населения сильно расходятся. Почему демографическая картина стала настолько неопределённой?
Питер Зейхан: У Китая никогда не было надёжной демографической статистики. Власти пересмотрели архивы и обнаружили, что значительная часть данных за последнее поколение была сфальсифицирована. После протестов на площади Тяньаньмэнь Коммунистическая партия решила перейти от экономики с преобладанием промышленных рабочих к экономике услуг и белых воротничков. Она изменила систему образования и стала ждать выхода на рынок труда многочисленной группы образованных работников.
Это поколение ожидали примерно в 2019 году, когда пандемия COVID-19 нарушила работу экономики. В 2024 году, после снятия ограничений, власти рассчитывали на резкий рост налоговых поступлений от новых работников. Вместо этого поступления сократились. Оказалось, что людей этого поколения так и не родилось столько, сколько показывала статистика. Государству потребовалось около трёх десятилетий, чтобы осознать этот разрыв. Теперь в Китае заканчиваются люди моложе 40 лет.
США дольше сохраняли молодое население благодаря иммиграции, свободному пространству и, до недавнего времени, самой высокой рождаемости среди богатых стран. Пандемия, политический пессимизм и ужесточение миграционной политики снизили и американский показатель, возможно, примерно до 1,4 ребёнка на женщину, но это недавнее изменение. Китай мог выйти на сопоставимый уровень ещё в 1980-х годах.
Джордан Харбингер: Независимо от того, желает человек Китаю успеха или провала, экономики настолько взаимосвязаны, что внезапный обвал ударит по всем. Более медленный переход хотя бы дал другим странам время создать замену.
Питер Зейхан: Поэтому война с Ираном занимает первое место среди событий, изменивших мой прогноз. В какой-то момент показалось, что шок, способный сломать Китай, уже наступил, хотя никто к нему не был готов.
Пошлина на каждом морском пути
Джордан Харбингер: Похоже, США вступили в конфликт с Ираном, не определив цель: уничтожить ядерную программу, удержать Ормуз открытым, восстановить сдерживание, ослабить КСИР или сменить режим. Как Вашингтону выбраться?
Питер Зейхан: Это разные войны, а США не создали стратегию ни для одной. По моему предположению, президент Трамп объявит о победе и оставит Персидский залив и Ормузский пролив в руках Ирана. У США больше нет военных возможностей навязать иной исход.
При лучшем из реалистичных сценариев Иран установит такую плату за проход, что она фактически станет глобальным налогом, но не уничтожит экономическую активность полностью. Такое решение примут в Тегеране, а не в Вашингтоне. Оно также подтолкнёт других к подражанию. Если Иран докажет, что может брать деньги за проход, аналогичные схемы могут появиться у Баб-эль-Мандебского пролива, Турецких и Датских проливов или даже в водах у Кореи и Японии.
Старый порядок создавал общую систему безопасности международных водных путей. Администрация Трампа разрушила этот порядок, не предложив замены, и показала, что США не способны защищать все свои интересы в Восточном полушарии. Поэтому будущие споры будут решаться на местах, часто без Вашингтона за столом, а результаты окажутся разными в каждом из ключевых проливов.
Джордан Харбингер: Делает ли обезглавливание иранский режим менее устойчивым? Исламская Республика заменила одного Хаменеи другим, хотя возникла как отрицание монархии.
Питер Зейхан: Слово "режим" здесь уместно, потому что это не обычный институт, зависящий от одного лидера. Это слой примерно из 10 тысяч священнослужителей и чиновников с близким мировоззрением. В Иране также есть крупная армия, созданная прежде всего для контроля собственного населения, а КСИР объединяет принуждение, разведку, военную силу и контроль над важнейшими секторами экономики.
Власть может рухнуть — за последнее столетие Иран дважды менял режим, — но нынешняя система прочна. Российская элита гораздо малочисленнее. Когда Евгений Пригожин пошёл на Москву, военные командиры не помогали ему, но и не останавливали. Они подчиняются тому, кто стоит во главе, однако не проявили готовности страдать ради него. Иранская клерикальная система имеет гораздо более широкую базу, тесно связанную с религией и инструментами власти. Для её устранения потребуется общественное восстание сильнее того, которое создало Исламскую Республику в 1979 году.
Исчезновение российского нефтяного экспорта
Джордан Харбингер: Около 80% нефти и 90% сжиженного природного газа, проходящих через Ормуз, направляются в Азию. Что произойдёт с Вьетнамом, Таиландом и остальным регионом, а не только с Китаем?
Питер Зейхан: В лучшем случае цены вырастут втрое и придётся принудительно сокращать спрос, потому что выпадение поставок энергоносителей из Персидского залива означает потерю примерно пятой части мирового предложения энергии. Нынешний сбой ближе к одной десятой, но новая эскалация может вывести из строя и остальное. Азии придётся конкурировать со всеми другими регионами-импортёрами за оставшиеся баррели нефти и объёмы газа.
И Персидский залив — не единственный источник энергетического шока. Новые украинские дроны всё чаще нацелены на российскую энергетику. За один месяц Украина поразила более ста танкеров теневого флота в Чёрном и Азовском морях. Со временем это может лишить Россию до 80% возможностей экспорта нефти.
Российские месторождения удалены и зависят от физической инфраструктуры, которую Россия с трудом строит и обслуживает. Украина непрерывно атакует эту инфраструктуру. Вскоре с рынка могут исчезнуть ещё пять миллионов баррелей в сутки, причём значительная часть добычи уже не вернётся.
Джордан Харбингер: Что именно называют танкером теневого флота?
Питер Зейхан: Обычное судно зарегистрировано, застраховано и держит транспондер включённым, чтобы его видели диспетчерские и спасательные службы. Танкер с подсанкционной российской нефтью не может получить нормальную страховку. Поэтому он пользуется дешёвой страховкой от государства, которое его эксплуатирует, и выключает транспондер там, где видимость создаёт риск. Значительная часть этого флота старше 20 лет и построена до введения правил безопасности после катастрофы Exxon Valdez.
Суда медленны, а их маршруты предсказуемы. В Чёрном море они идут либо в порт, либо к Стамбулу и Турецким проливам. Украина может недорого покупать коммерческие спутниковые снимки, выявлять маршруты и отправлять дроны. Удары нарушили грузовые рейсы, повысили стоимость ремонта и заставили Россию выполнять страховые обязательства, по которым она не рассчитывала платить.
Один повреждённый танкер тонул у берегов Омана примерно с миллионом баррелей на борту. Если он развалится, а Россия откажется от компенсации, прибрежные государства получат сильный стимул жёстче применять правила против теневого флота. Его терпели, потому что российские поставки нельзя было быстро заменить. Теперь миру, возможно, придётся одновременно замещать российскую, саудовскую, кувейтскую и другую нефть из Залива, а в краткосрочной перспективе это невозможно.
Глобальная энергетическая депрессия
Джордан Харбингер: Какой масштаб перебоев нужен, чтобы экономический эффект стал сопоставим с полным закрытием Ормуза?
Питер Зейхан: Порог изменился. В 1970-х годах цена нефти, соответствующая нынешним $100 за баррель, могла вызвать в США энергетическую рецессию или депрессию. Теперь американская экономика больше основана на услугах, эффективнее использует каждый баррель и вынесла значительную часть энергоёмкого производства за границу. Это защищает отдельные части экономики США.
Но глобальную систему это не защищает. Китай и другие производственные центры по-прежнему выполняют энергоёмкую работу. Поэтому мировая депрессия, вызванная энергетическим кризисом, может сочетаться с относительной устойчивостью отдельных стран или отраслей. Косвенные последствия всё равно затронут всех из-за дефицита промышленных товаров и продуктов переработки сырья.
Джордан Харбингер: Китай впечатляющими темпами перевёл автомобили и мотоциклы на электричество, а также построил огромное количество ветровых, солнечных и атомных мощностей. Почему он не может просто заменить импортную нефть?
Питер Зейхан: Электрификация помогает легковому транспорту, но чем крупнее машина и выше требуемый крутящий момент, тем хуже подходят аккумуляторы. Промышленное тепло, выплавка металлов и тяжёлый транспорт сложнее. Лучшие в Китае зоны для ветровой и солнечной энергетики находятся в глубине страны, а население и производство сосредоточены на побережье, где солнечные условия хуже. Возникает проблема передачи электроэнергии.
Китай, вероятно, заместил эквивалент менее одного миллиона баррелей в сутки. Для любой другой страны это было бы огромным достижением, однако последние надёжные данные оценивали китайское потребление примерно в 14 миллионов баррелей в сутки. Достижение реально, но слишком мало по сравнению с потребностью.
Первыми, вероятно, пострадают нефтехимические предприятия. США используют в качестве сырья для значительной части нефтехимии природный газ и сжиженные углеводородные газы — пропан и бутан. Большинство стран производят из нефти нафту, а затем из нафты — химикаты и материалы. Бензин и дизельное топливо ещё некоторое время можно завозить из других мест. Нефтехимический комплекс, лишившийся сырья, спасти так же легко не получится.
Китай также создал избыточные нефтеперерабатывающие и нефтехимические мощности, чтобы доминировать на топливных рынках Восточной Азии. Такие страны, как Австралия, могут выглядеть энергетически независимыми по совокупным показателям, но при этом импортировать топливо и химикаты из Китая. В кризис Пекин прежде всего обеспечит себя, оставив Юго-Восточную Азию и других покупателей без поставок.
Иран всё равно получит бомбу
Джордан Харбингер: Следует ли миру исходить из того, что теперь Иран получит ядерное оружие? США могут уничтожить центрифуги, но не знания и не каждый подземный объект.
Питер Зейхан: Даже тактическое ядерное оружие может не уничтожить рассредоточенную систему. До войны программа была распределена более чем по ста объектам. Удары часто обрушивали входы в тоннели, не уничтожая находившееся внутри. Иранцы умеют прокладывать тоннели и со временем смогут вернуть оборудование.
После ухода США из региона Иран может получить ядерное оружие примерно за год. Это технология 1940-х годов. На протяжении 25 лет Иран намеренно оставался приблизительно в шести месяцах от бомбы. Руководство считало, что её фактическое создание спровоцирует удар, поэтому развивало возможность, не переступая порог.
Теперь удар всё равно нанесён. Старая стратегия больше не даёт защиты, поэтому готовая бомба становится логичным средством сдерживания. Министерство обороны и разведывательные ведомства постоянно называли такой исход одной из главных причин не начинать войну.
Джордан Харбингер: Что может сделать Израиль? Он не способен смириться с ядерным Ираном, но не может продолжать кампанию без США.
Питер Зейхан: Израиль не способен самостоятельно ликвидировать программу, а у США тоже больше нет таких возможностей. Следующая глава может включать чрезвычайно необычный политический разговор между Израилем, Ираном и Саудовской Аравией. У Израиля уже есть рабочие отношения с Саудовской Аравией, хотя история и интересы этих игроков глубоко противоречат друг другу. Когда основы порядка трескаются, становятся возможными союзы, прежде казавшиеся невероятными.
Си Цзиньпин устранил всех, кто понимал систему
Джордан Харбингер: То, что США отвлеклись на другие кризисы, делает вторжение Китая на Тайвань более вероятным, или Пекин тоже увидел, насколько катастрофичной бывает плохо подготовленная война?
Питер Зейхан: У Китая нет десантных возможностей для серьёзной высадки без катастрофических потерь, потенциально в сотни тысяч погибших. Одновременно Си Цзиньпин провёл чистки до такой степени, что многие институты перестали нормально работать. В Центральном военном совете, китайском аналоге высшего военного руководства, остались фактически Си и один исполнитель его воли.
Нельзя устранить опытное руководство учреждения, не подорвав его способность работать. Годами Си убирал региональных и местных чиновников, бюрократов, партийных руководителей, учёных, журналистов и бизнесменов. Армия оставалась последним крупным институтом. Некоторые уволенные руководители, несомненно, были коррумпированы, но при этом обладали десятилетиями опыта и могли выполнять базовые задачи. Чистка ради лояльности создаёт послушание ценой компетентности.
Поэтому война за Тайвань становится менее предсказуемой, но не невозможной. Си может уже не знать о пробелах в собственном знании. Решение о вторжении способно стать для Китая аналогом решения начать войну с Ираном — шагом, сделанным в информационном вакууме. Даже без вмешательства других стран оно подорвёт Народно-освободительную армию Китая.
Индия, Австралия, Япония, Южная Корея, Тайвань, Вьетнам, Малайзия, Индонезия и Сингапур занимают позиции, позволяющие нарушить морскую торговлю Китая. У Австралии теперь есть крылатые ракеты средней дальности, способные угрожать Малаккскому проливу. Китай импортирует морем около 80% энергии и 80% ресурсов, необходимых для производства продовольствия. Блокада за несколько месяцев вызовет гуманитарную катастрофу исторического масштаба.
Джордан Харбингер: После чисток армия становится осторожнее или опасно послушной?
Питер Зейхан: Опасно послушной. Классический пример — сталинская чистка Красной армии. Сталин устранил генералов, поставил политических лоялистов и начал убивать разведчиков, сообщавших о немецких приготовлениях, о которых он не хотел слышать. После начала операции "Барбаросса" прошло несколько дней, с карты начали исчезать города, и только тогда он признал реальность вторжения.
Недавние китайские учения показывают схожую утрату профессионального суждения. Судя по ним, новый авианосец собираются поставить к юго-востоку от Тайваня для поддержки блокады. Авианосец плохо подходит для этой задачи, а в такой позиции окажется вне надёжного прикрытия авиации с материка и станет уязвим даже для Филиппин. Тайвань способен нанести китайским вооружённым силам огромный ущерб и отбросить их на десятилетия, даже если остров в конце концов падёт. Самый вероятный внешний участник — Япония, чей флот меньше китайского, но профессиональнее и лучше способен проецировать силу.
Передовые чипы перестанут поступать
Джордан Харбингер: Часто говорят, что Тайвань производит 85% или 90% мировых полупроводников. Что на самом деле означает эта статистика?
Питер Зейхан: По объёму Тайвань производит менее 5% всех полупроводников, но около 90% самых передовых вычислительных чипов. Самые маленькие транзисторы для искусственного интеллекта имеют размер около двух, трёх или четырёх нанометров. Для чипов от одного до семи нанометров нужна экстремальная ультрафиолетовая литография и необычайно сложная поддерживающая система.
Цепочка поставок передовых чипов включает около 100 тысяч операций и 9 тысяч компаний. Примерно половина этих компаний выпускает один продукт для одного заказчика. На Тайване находятся фабрики, обрабатывающие многие из самых современных пластин, однако полная цепочка охватывает весь мир. Установку EUV-литографии производят в Нидерландах, а её выпуск требует десятков тысяч операций в цепочке поставок.
Фабрика наносит рисунок на кремниевую пластину, после чего другие предприятия шлифуют её, упаковывают и интегрируют в оборудование. Каждый этап незаменим. Без глобализированной системы самые передовые чипы исчезнут, если только страны не потратят 20-30 лет на восстановление всей цепочки в новых местах.
Для чипов размером семь нанометров и больше применяется более старая глубокая ультрафиолетовая технология с менее сложными цепочками. Часть таких чипов переживёт деглобализацию. К этой категории относятся многие автомобильные микросхемы, а также чипы памяти и управления в новых дронах. Однако электромобилям требуется и значительное количество передовых чипов, поэтому они намного уязвимее.
Преимущество украинских дронов и ракетный поворот России
Джордан Харбингер: Что дальше произойдёт в Украине? Годами фронт выглядел как изматывающий тупик, где Россия тратила людей ради небольших территориальных продвижений. Теперь Украина атакует НПЗ и логистику глубоко в тылу. Меняется ли баланс?
Питер Зейхан: До 1 февраля 2026 года Россия фактически выигрывала любой бой, в котором Украина не наносила ей примерно восемь потерь на одну собственную. У России больше людей и огромные запасы со времён холодной войны, поэтому Украине требовалось крайнее соотношение потерь, чтобы компенсировать разницу. За редкими исключениями она не могла поддерживать такое соотношение. Теперь может.
Решающее изменение не только в количестве украинских дронов. Автономные системы уничтожают логистику на глубине до 300 километров за линией фронта. Не прибывают подкрепления, продовольствие, топливо и боеприпасы. Российские подразделения всё ещё могут продвигаться, но вступают в бой в крайне невыгодном логистическом положении и несут потери при соотношении более восьми к одному в пользу Украины.
Россия ответила перераспределением ресурсов военно-промышленного комплекса от производства танков и артиллерии к выпуску баллистических ракет, против которых у Украины сейчас нет надёжной защиты. Поставки ракет-перехватчиков для Patriot прекратились, а системы борьбы с дронами не способны перехватывать приближающиеся баллистические ракеты. Ещё недавно Украина перехватывала примерно половину таких ракет, а теперь — почти ни одной.
Россия, вероятно, выпускает около 70 таких ракет в месяц и в течение года может попытаться резко увеличить производство. Украине необходимо уничтожать предприятия и одновременно научиться перехватывать баллистические ракеты прежде, чем они достигнут таких городов, как Киев. В то же время совместные производства дронов вскоре могут позволить Украине увеличить количество запусков с сотен до многих тысяч в день.
Исход неясен, потому что обе стороны одновременно меняют правила. Россия может обрушить на Украину баллистические ракеты, а украинские дроны — достичь каждого крупного промышленного центра России. Теперь уязвим любой завод в пределах 1000-1300 километров от противника. Это касается значительной части Европы к востоку от Германии, Японии, обеих Корей, Тайваня и промышленного Китая.
ИИ — кратковременная вспышка
Джордан Харбингер: Какую геополитическую угрозу общество сильно переоценивает?
Питер Зейхан: Страх перед Китаем, который якобы станет доминировать во всём, уже устарел, потому что время Китая на исходе. Я бы также назвал ИИ. С промышленной точки зрения он может оказаться кратковременной вспышкой, поскольку мы не сможем поддерживать его цепочку поставок.
Установленный в ИИ-сервере передовой чип работает непрерывно и выходит из строя за четыре-шесть лет. Когда цепочка поставок разрушится, поставки ещё около года будут продолжаться за счёт уже начатого производства. Затем замены прекратятся, а ещё через четыре-шесть лет исчезнет большая часть действующих мощностей.
Точек отказа бесчисленное множество. Война за Тайвань может уничтожить фабрики. Обвал Китая может оставить систему без продуктов переработки сырья. Политические изменения в Японии — остановить поставки фотошаблонов. Усиление противостояния Европы с Россией — затронуть немецкие лазерные системы. Проблемы в Нидерландах способны угрожать ASML и производству EUV-оборудования. Турция важна для вольфрама, Конго — для кобальта. Цепочка сохраняется, только пока доступно каждое критически важное звено.
Для поддержания этой системы США также должны сохранять военную систему, обеспечивающую безопасность мировой торговли, и политическую волю её использовать. Теперь им недостаёт и того и другого.
Джордан Харбингер: Вы описали японскую политику как возможное слияние ультранационалистических и связанных с якудза групп. Что вы имеете в виду?
Питер Зейхан: После Второй мировой войны США решили работать с уцелевшими институтами, а не повторять более позднюю ошибку в Ираке, где ликвидировали баасистскую систему и оставили вакуум. В Японии имперскую структуру упразднили, но сети организованной преступности сохранились. В начале холодной войны их использовали для контроля на местах, и со временем они вошли в политику.
В давно правящей Либерально-демократической партии Японии есть фракции с разными историческими корнями, в том числе имперско-националистические и связанные с якудза. В стране также нет обычной внешней разведки, потому что США не хотели, чтобы послевоенное государство воссоздало репрессивные институты империи.
Если глобализация больше не сможет поддерживать японскую экономику, Токио придётся ещё сильнее перевооружаться, создавать океанский флот, разведывательную службу и сферу влияния. Эти решения будут принимать лидеры, уже лояльные определённым идеологиям и институтам. Это не гарантирует конфликта с США, но может положить конец союзу в его нынешнем виде.
Где Северная Америка всё ещё выигрывает
Джордан Харбингер: Где есть возможность для решения, выгодного всем? Какая страна, технология или организация справляется со структурной проблемой быстрее, чем вы ожидали?
Питер Зейхан: Я такой не вижу. Остаётся прежнее преимущество Северной Америки: континент самодостаточен и является нетто-экспортёром продовольствия и энергии. Это оставляет пространство для манёвра. Однако США больше не развивают собственную промышленную базу с расчётом на формирующийся миропорядок. Рост промышленного строительства пришёлся на период президентства Байдена, но не был заслугой одного человека. Теперь крайняя нестабильность политики остановила этот процесс.
Самым верным решением было бы как можно быстрее и глубже закрепить НАФТА. Северной Америке нужно удвоить промышленную базу. Если США попытаются сделать это без Мексики и Канады, им придётся утроить собственные мощности, превратив 25-30-летнюю работу в ещё более долгий процесс.
К 2030 году Мексика, вероятно, станет значительно сильнее. Большая часть её промышленной базы уже существует. Если США и Мексика углубят экономическую интеграцию через новую версию НАФТА, каждая страна сможет использовать преимущества другой. Кроме того, они входят в число наиболее демографически устойчивых стран в своих группах по уровню зарплат. Если интеграция провалится, у Мексики всё равно останется больше необходимой промышленной основы, чем у большинства сопоставимых стран, хотя наркопреступность и связанное с ней насилие останутся серьёзной проблемой.
В Восточном полушарии стоит следить за Турцией. У неё крупнейшая армия в НАТО после США, и она не собирается уходить из своего региона. По существующей инфраструктуре можно получать нефть из Сирии, Ирака, России, Казахстана или Азербайджана, поэтому Турция как импортёр может избежать худшей части энергетического кризиса. Она контролирует выход из Чёрного моря в остальной мир и при любом исходе станет арбитром после войны в Украине. Её промышленная связь с Европой может напоминать отношения Мексики и США.
Почему Россия не может остановиться
Джордан Харбингер: Что должно содержать жизнеспособное мирное соглашение для Украины?
Питер Зейхан: Не существует варианта, при котором независимая и целостная Украина не угрожает долгосрочному выживанию российской системы. И нет варианта обороноспособной России — в понимании Москвы, — который включает независимую Украину. С точки зрения Кремля это война насмерть.
Джордан Харбингер: Почему Россия не может объявить тупиковую ситуацию победой и остановиться? Цена продолжения огромна, а Путин способен представить практически любую линию как первоначальную цель.
Питер Зейхан: Российская демография рушится. Пока демографический кризис в Китае не стал ещё глубже, у России была худшая демографическая структура в мире. Москва считает, что это может быть последний шанс выйти к более защищённым географическим рубежам, прежде чем у неё закончатся солдаты для обороны нынешнего периметра.
Главный открытый сухопутный коридор к Карпатам проходит по равнинам. Согласно российскому стратегическому мышлению, стране необходимо достичь Карпат, Кавказа и Балтийского моря. Тогда около 8 тысяч километров открытой границы сократятся до нескольких значительно меньших проходов, защищённых географией. Между Россией и этим периметром находится Украина.
За последние 300 лет в Россию многократно вторгались. Отсутствие очевидного захватчика сегодня не успокаивает российских стратегов на горизонте 10-20 лет. У Китая уже есть интерес к российским территориям, а исторически предполагаемой угрозой столь же легко становились Польша, Швеция, Германия или другой сосед.
Джордан Харбингер: Но Россия не способна убедительно победить Украину. Дальнейшее движение в Польшу или страны Балтии означало бы столкновение с более сильными армиями, которые готовились к этому годами.
Питер Зейхан: Это так, но из этого не следует, что Москва перестанет пытаться. Западные правительства много раз считали российские цели слишком нереалистичными для воплощения и много раз ошибались. НАТО без США может оказаться намного слабее, чем надеются европейцы. До Польши следующей целью способна стать Латвия или другая балтийская страна.
Кроме того, Россия — не обычное национальное государство. Это многоэтническая империя, руководство которой считает многих жителей расходным материалом и уже отправляет их воевать против Украины. Это позволяет государству поглощать потери способом, который трудно понять внешнему наблюдателю. Сценарий мрачен, но отвергать его из-за иррационально высокой цены означает повторить ошибку, с которой начался этот разговор: считать, что событие не может произойти лишь потому, что его последствия будут катастрофическими.
